Главный редактор
Татьяна Борисова

Об издании

Первый номер газеты «Русское слово» вышел в феврале 2001 года. Тираж издания – 3000 экз. Периодичность – 1 раз в неделю. Это единственная в стране газета, освещающая многие грани жизни российских соотечественников в Молдове


Адрес редакции
Республика Молдова
г. Кишинев,
Московский проспект, 21
тел. +373 22 49-65-66
факс: +373 22 49-65-85


Подписка
Оформить подписку на «Русское слово» можно в любом отделении связи с любого следующего месяца. Наш подписной индекс: 21555


Авторам
Письма, рукописи, фотографии и рисунки не рецензируются и не возвращаются


Новый шрифт


ЛИЧНОСТЬ
«Нужно играть только то, во что по-настоящему влюблен»
Автор: Татьяна Борисова

На страницах «Русского слова» мы не раз рассказывали о замечательной династии СТРЕЗЕВЫХ, внесших огромный вклад в развитие музыкальной культуры Молдовы. Георгий Дмитриевич десятки лет возглавлял кафедру хорового дирижирования Института искусств. Ее ведущим педагогом не один год была супруга Г.Д.Стрезева Ирина Петровна. Синонимом Органного зала столицы называют их дочь, Анну Стрезеву, солистку-органистку, талантливого педагога.
Герой сегодняшнего интервью – сын Анны Георгиевны Михаил. Поводом для нашей встречи стали два сольных концерта, которые на днях впервые дал солист-органист М.СТРЕЗЕВ.


- Михаил, и столичный лицей им. Рахманинова, и четырехлетнее обучение в Академии музыки, театра и изобразительного искусства (АМТИИ) вы окончили по классу фортепьяно. Однако на днях ваше имя появилось на афише, посвященной сольному концерту органиста Михаила Стрезева. Что изменило музыкальную стезю?

 

- Так совпало, что во время моего поступления на мастерат, после четырех лет учебы в АМТИИ, там открылся класс органа. Кстати, кроме меня, желания обучаться в нем никто не изъявил. А незадолго до этого, побывав на одном из маминых концертов, вдруг почувствовал желание окунуться именно в органную музыку, так что полтора года мастерата были посвящены уже органу.

 

- Думаю, благодаря маме вы были погружены в нее с рождения…

 

- Знаете, за два месяца до моего появления на свет мы с ней побывали на гастролях в Таллине (смеется). Потом, года в три, я оказался на ее репетиции в Органном зале. Как только зазвучала музыка, я жутко испугался громких звуков и разрыдался… А если серьезно, моя будущая профессия дома даже не обсуждалась. Вырос-то я, как говорится, под роялем, да еще под каким – изготовленным в Лейпциге за год до смерти Чайковского, в 1892 году. Дедушка и бабушка – преподаватели консерватории, мама – ведущая солистка-органистка… Лет с пяти я уже учил ноты, знал, что у меня абсолютный слух и что буду непременно пианистом.

 

Потом много раз бывал на маминых репетициях, концертах, слушал орган в самых разных костелах и филармониях Европы. Но ни у меня, ни у близких никаких идей о моем переходе от рояля к органу не возникало.

 

- То есть студенчество прошло на фоне мечты о сольной карьере пианиста?

 

- Должен признаться, что в годы учебы в лицее, в Академии благосклонностью педагогов я  избалован не был. Система преподавания музыки казалась мне закостенелой, авторитарной. А главное, произведения, которые обязан был играть по программе, на сердце никак не ложились. Как следствие – был весьма «зажат», учился, что называется, по инерции. Когда же произошел этот неожиданный внутренний перелом и я сел на органную лавку, сразу почувствовал невероятное облегчение, воодушевление: это – МОЯ музыка. Это те глубины, куда могу и хочу погружаться. И все тут же встало на свои места – ощутил и силы свои, и готовность работать до изнеможения. Как будто все прежние годы  учебы плутал в поисках единственно верной дороги, в поисках самого себя. Не зря Рихтер говорил, что играть нужно только то, во что по-настоящему влюблен.

 

- Какую роль в этом «перерождении» сыграла мама?

 

- Прежде всего, думаю, она за меня искренне порадовалась, и это тоже придавало сил. Как профессионал высочайшего класса, она сразу почувствовала, что теперь мне совершенно не нужна излишняя опека. К счастью, она не только мой учитель, но и друг, доверяющий мне, как никто меня понимающий. Теперь мы можем сто раз в чем-то сомневаться, спорить, но это споры, в которых нет ничего формально-назидательного.

 

- Сегодня ваша учеба в Академии – это…

 

- После завершения мастерата готовлюсь к защите докторской диссертации по теме «Музыка для органа композитора Дмитрия Киценко». Это живущий ныне в Канаде молдавский композитор украинского происхождения. Впереди – еще пара лет занятий, предполагающих подготовку самой диссертации, три обязательных сольных концерта, выступление на трех научных конференциях, ряд научных публикаций, отражающих тему диссертации.

 

-Учитесь, конечно, на бюджете?

 

- Нет, бесплатно я занимался первые четыре года, а на мастерате был сразу переведен на контракт, хотя успеваемость допускала учебу на прежних условиях.

 

- В этих стенах ваши дедушка и бабушка воспитали целую плеяду известных музыкантов, сегодня здесь успешно преподает Анна Георгиевна. Были бы вы нерадивым студентом – другой вопрос. Но в таких реалиях позиция руководства АМТИИ кажется более чем странной. К тому же одного-то будущего органиста можно было поддержать…

 

- Не хотел бы это комментировать.

 

- Поговорим о другом. Органистов считают фанатами уже потому,  что, как правило, единственный инструмент, на котором можно репетировать, находится в концертном зале, а там время расписано по минутам. Вот и приходится заниматься либо ранним утром, либо поздним вечером, или даже ночью...

 

- Мне в этом смысле легче: в Академии установлен электронный орган, на котором я обычно занимаюсь после 8 вечера.

 

- Вы сказали о трех концертах, обязательных для получения докторской степени. Совсем недавно, в октябре, с успехом прошли два ваших сольных выступления – в итальянском городе Реджо-Эмилия и в кишиневском костеле...

 

- На всех трех «обязательных» концертах непременно должна присутствовать специальная комиссия от Академии. Это условие было соблюдено только в Кишиневе, поэтому и концерт мне засчитан пока один.

 

- Расскажите, как вы оказались в Италии.

 

- Этот город – побратим Кишинева. В течение года по воскресеньям там проходит фестиваль органной музыки, на котором выступают исполнители из разных стран. Поскольку супруга организатора фестиваля Ренато Негри родом из Молдовы, у него возникла идея пригласить и нашего солиста. Когда в АМТИИ мне предложили поехать в Италию, согласился сразу, хотя понимал, как не просто будет готовить первую в жизни концертную гастрольную программу. Итальянская органная школа богата традициями, невероятно интересны, разнообразны инструменты, установленные в многочисленных католических храмах. Так что возможность не только увидеть это своими глазами, но и выступить перед искушенной публикой вызывала и волнение, и восторг.

 

- Что из себя представляла программа концерта?

 

- Как уже сказал, на органе я исполняю, извините за высокопарность, только то, чем живу и дышу – Бах, Бельман, Франк… Но едва начал переговоры с итальянской стороной, выяснилось, что инструмент, на котором предстоит играть, для нас совершенно нетипичный по количеству и расположению мануалов, по устройству регистров. Мне прислали фотографию пульта. По интернету, насколько мог, изучил специфику регистров, расписал всю диспозицию на листе бумаги.

 

В Италию мы с мамой, которая должна была мне ассистировать, планировали приехать за четыре дня до концерта, и я надеялся  там основательно порепетировать. Но неожиданно авиарейс перенесли, и прибыли мы туда за день до выступления. Переживали, конечно, но верх взял какой-то творческий азарт. Добравшись наконец до инструмента, долго, основательно делали регистровку – обозначили включение-выключение каждого регистра, на каких мануалах буду играть. Тут стоит отметить, что нет двух одинаковых органов, у каждого – свои механические особенности, своя регистровка. А тот, за который я сел в Реджо-Эмилии, и вовсе был с целым «букетом сюрпризов»: клавиши нажимались тяжело, по форме они были необычные. Отпускаешь клавишу – раздается деревянный стук. Ко всему прочему и расположен этот орган для нас нетипично – у  боковых стен костела. Одна часть труб – с одной стороны, другая – напротив, а часть механизмов – под полом. Но инструмент-то духовой, и соответственно воздух к удаленным от исполнителя трубам поступал с некоторой задержкой, что притормаживало отдельные звуки.

 

Перед концертом Ренато успокаивал: не переживайте, вы – молодой музыкант, наша публика не будет очень строгой. Но произошло настоящее чудо. С первых аккордов я так погрузился в музыку, что напрочь «забыл» обо всех тех нетипичных-нестандартных нюансах. Чувствовал лишь восторг от игры на сказочном инструменте, более мощном по звучанию, чем в кишиневском Органном зале, с богатейшей палитрой звуковых красок. Не случайно он считается одним из четырех самых значимых в Италии органов!

 

Когда после первого произведения услышал «браво!», все сомнения, переживания и вовсе улетучились.

 

- Представляю, какое счастье испытали вы с мамой в тот вечер, событие ведь в вашей судьбе эпохальное – первое в жизни сольное выступление, и вопреки всем сложностям – успешное!

 

- Конечно, было очень приятно, когда зрители просили вместе сфотографироваться, дарили цветы, жали руку. Обрадовались, когда в праздничной суматохе наряду с «грация!» услышали и «спасибо!». Оказалось, что на концерт пришли и земляки, выходцы из Молдовы. Но главное, вся атмосфера, в которой мы прожили четыре дня, была наполнена искренним радушием, готовностью помочь в решении любых вопросов. Невероятно интересной оказалась и экскурсия по нескольким костелам, где я смог поиграть на старинных органах, отличавшихся друг от друга и в плане технического устройства, и своим звучанием.

 

- А чем запомнился кишиневский концерт?

 

- Здесь я, конечно, сознавал, что это своеобразный экзамен, что в первом ряду сидят члены комиссии. Но и тут опять-таки с первых аккордов ощутил восторг от полного погружения в музыку. Понимаете, играя, скажем, свою любимую «Готическую сюиту» Бельмана, при всем желании я не смог бы исполнять ее «на оценку». В минуты выступления для меня нет ни зала, ни экзаменаторов. Есть только дорогая сердцу материя – Музыка.

 

- На мой вопрос о вашей игре Анна Георгиевна ответила: «Кое-что он играет уже лучше меня – смелее…»

 

- Наверное, она имела в виду фантазию и фугу соль минор Баха. Фуга состоит из двух чередующихся разделов: громко-динамичного и тихо-лиричного. Причем Бах никогда не обозначал знаками темп исполнения, только ноты. Исполняется эта фуга в смысле темпа всегда традиционно. Я же драматические места играю чуть быстрее, а лиричные – чуть медленнее, чем принято. Мама сначала насторожилась: почему?! Я объяснил, что мое исполнение продиктовано  не страстью к экспериментам. Я эту музыку так чувствую, так слышу. Более того, уверен, что именно так ее мог играть сам автор. В итоге «помог» мне Рихтер, утверждавший, что больше всего исполнительской свободы предполагает именно Бах, который к тому же был великим импровизатором.

 

- А вы склонны к импровизации?

 

- Нет. Вот мама в этом плане способна на высший пилотаж. Возможно, со временем что-то и во мне пробудит такой дар.

 

- На сайте итальянского фестиваля органной музыки вас назвали «русским виртуозом». Поскольку Анна Георгиевна училась в Москве, можно ли сказать, что у вас русская органная школа?

 

- Существуют шесть главных органных школ: немецкая, итальянская, французская, английская, испанская и нидерландская. Русская школа близка к немецкой. Как известно, и большинство органов в России сделано немецкими мастерами. Повелось это еще с петровско-екатерининских времен. Кстати, немцем по происхождению был и родоначальник советской органной школы Александр Гедике.

 

- Вы пишете диссертацию о творчестве Дмитрия Киценко. А кто еще из молдавских композиторов писал органную музыку? Что отличает эти сочинения?

 

- Для органа писали Николай и Владимир Чолак, Леонид Гуров, Тудор Кирияк... Есть в их произведениях и классические традиции, и оригинальный модерн, и некие молдавские мотивы.

 

- А сколько всего в республике органов?

 

- Если не ошибаюсь, четыре: в Органном зале, в кишиневском костеле, в рыбницкой и в тираспольской католических церквах. Мне, кстати, довелось участвовать в установке органа в Тирасполе. Но настоящий концертный инструмент один – в Органном зале. Специально для него он был изготовлен в Чехии по немецкой технологии. Остальные три привезли из немецких кирх после их реконструкций.

 

- Правда ли, что игра на органе предполагает специальную обувь?

 

- Каждый исполнитель сам определяет, что ему удобнее. Я лично выступаю в танцевальных чешках. Они позволяют максимально чувствовать педаль, не цеплять соседние педальные клавиши.

 

- Вы наверняка знаете, что в России проходит традиционный конкурс органистов имени Микаела Таривердиева. Планируете поучаствовать в нем?

 

- Возможно, это прозвучит слишком резко, но я не люблю музыкальные соревнования. Музыка – сфера чувств, а не инструмент для состязаний. Так же не люблю и экзамены. Но в учебном процессе они неизбежны, а в музыкальных конкурсах не вижу ни смысла, ни логики.

 

- А как относитесь, скажем, к року?

 

- Знаете, я не меломан, не коллекционирую записи…

 

- Но  на досуге послушаете с удовольствием Pink Floyd?

 

- С удовольствием я послушаю Рихтера.

 

- А Высоцкого?

 

- Высоцкого люблю.

 

- Вы не первый год трудитесь мастером в Органном зале. Что входит в ваши обязанности?

 

- Работаю я под руководством старшего мастера Валерия Бивола. Наша задача – уход за этим очень сложным и очень капризным инструментом. Перед концертом настраиваем  его, при необходимости делаем мелкий  ремонт: меняем кожу на клапанах, где-то ее подклеиваем, меняем прокладки, подклеиваем или меняем какие-то деревянные детали. Недавно электрику чинили, кое-что подпаяли…

 

Особая проблема – борьба с пылью, которая собирается в трубах (их 3060!), между ними, во всем внутреннем пространстве инструмента. А пыль, как известно, звукоизолятор, поэтому вооружаемся специальной «ветродуйкой» и – вперед!

 

Сейчас, в период капитального ремонта в Органном зале, следим, чтобы законсервированный инструмент, включающий в себя четыре этажа плюс пятый, подвальный, не подвергался опасности. Заделали все щели в компрессорной комнате, в подвале, изготовили для органа временную крышу. В ход пошли специальная пленка, мешковина, пластиковая сетка… Делали все основательно, многослойно. Какие только ноу-хау не применяли – что-то склеивали, сколачивали, скрепляли степлером.

 

А кроме всего прочего приходится снова и снова объяснять сотрудникам различных структур, имеющих непосредственное отношение к ремонту зала, специфику демонтирования органа, последовательность тех или иных строительных операций в непосредственной близости от инструмента и т.д. Что-то поясняем устно, что-то аргументируем, напоминаем в служебных записках, в письмах в различные инстанции. Вопросов много – слишком хрупкий, слишком сложный, слишком дорогой это инструмент.

 

- Похоже, вы не белоручка…

 

- С детства люблю технику, всё что связано с авиацией, с железной дорогой. В 11-м классе даже окончил курсы помощника машиниста тепловоза – так, для души.

 

- Круто! А чему еще хотели бы научиться?

 

- Хрустальная мечта – самостоятельно пилотировать самолет.

 

- Слышала, что у органистов всегда остро стоял «нотный вопрос», но с появлением интернета он, наверное, решен?

 

- Вовсе нет, не все тут можно скачать, заказать. Мы с мамой как-то купили в Таллине в крохотном нотном магазине полное собрание сочинений Баха для органа. 12 томов. Цена «кусалась» невероятно, но видели бы вы, как мы были счастливы!